Трансформация по-беларуски: взгляд из БГУ

Каханоўскі_вокладкаКаханоўскі, А. Г (2013). Сацыяльная трансфармацыя беларускага грамадства (1861–1914 гг.). Мінск: БДУ, 335 с.

Рецензию подготовил историк Андрей Киштымов.

На официальном сайте истфака БГУ с гордостью отмечено: «Основателем научной школы Социальная история Беларуси ХІХ – начала ХХ в. является профессор М.В. Довнар-Запольский» (Научная деятельность). Сегодня научным руководителем этой «школы» назван Александр Геннадьевич Кохановский, чья монография «Сацыяльная трансфармацыя беларускага грамадства (1861–1914 гг.)», вероятно должна продемонстрировать последние достижения наследников отца белорусской историографии.

Тираж у монографии весьма скромный – 100 экземпляров. У рукописи монографии уже были рецензенты. Два доктора, два профессора – Анатолий Павлович Житко и Сергей Евгеньевич Рассадин. Но есть вопрос к одному из рецензентов: должен ли исследователь проблем в области археологии, скифоведения и геральдики заниматься проблемами XIX в.?

Структура монографии состоит из введения, заключения и пяти разделов: историография и источники, модернизационные процессы, демография, сословия, классы. Целостные проблемы просто растворяются в разделах и параграфах. В разных разделах оказались сюжеты об урбанизации и городских сословиях, индустриальное развитие идет отдельно от темы рабочего класса и буржуазии, и, что самое поразительное, крестьянство удостоено отдельного параграфа как сословие, но отсутствует в разделе о классах буржуазного общества. На каком основании автор теряет самый многочисленный и самый «беларуский» из всех классов – очередная загадка. Десяток страниц текста параграфа «Трансфармацыя беларускай вёскі» объяснить ее не могут.

Очевидный минус – отсутствие именного и географического указателей.

Введение традиционно дает обоснование актуальности избранно темы и цели авторского замысла. Трансформация при этом трактуется как процесс наиболее глубоких изменений в обществе, который затрагивает все его стороны и связи, переводит общество на качественно новый уровень. При этом она отличается от развития, эволюции и других изменений и приводит к появлению принципиально новых качеств социальной системы (3).

Солидное описание, однако все чересчур напоминает марксистко-ленинскую трактовку революции. Так, что же, трансформации и революция – близнецы-братья? Зачем же автор изначально загоняет себя в методологическую ловушку, и как он собирается из нее выходить? И это далеко не последний ребус, который предлагается решить самому читателю.

Автор рецензируемой монографии исходит из самоценности исторического пути Беларуси и готов предложить нам картину изменений на этом пути за определенный период. Это – несомненный плюс. Перед нами, по выражению Игоря Побережникова, «ситуационное исследование», когда теория модернизации используется для объяснения уникальных конкретных (региональных) аспектов развития (Побережников, 2006: 229).

C другой стороны, перед нами довольно типичный случай исторического исследования где, по меткому выражению Натальи Яковенко, в качестве «стратегического партнера» историка выступает социология (Яковенко. 2007: 202). Такой подход характеризует не только использование привычной для социологической науки терминологии, но и стремление к созданию «идеальной истории» – синтезу всех аспектов человеческой деятельности и желанию увидеть человека путем анализа широких социальных явлений – политики, экономики, психологии, религии, культуры.

Во Введении автор специально оговаривает, что «у працы не разглядаюцца асобна пытанні этнічнага і канфесійнага жыцця» (5). В книге эти сюжеты действительно не выходят за рамки элементарной статистики. Таким образом, на вопрос: «Можно ли рассмотреть социальную трансформацию общества без анализа его этнического и конфессионального состава?», – дан утвердительный ответ. На взгляд рецензента, с таким ответом согласиться нельзя. Тем более, что на данный исторический период приходится и принципиально важный процесс национального самоопределения, явно повлиявший и на социальную трансформацию.

Практически отсутствует и сюжет о влиянии политических факторов на социум. Конечно, не обошлось без ритуальных упоминаний о «политике царизма», разбросанных по всему тексту, но вот о том, какие политические процессы инициировались и проходили непосредственно в белорусских губерниях, обстоятельного разговора нет. Упомянуто восстание 1863-1864 гг., но хотелось бы узнать мнение автора: оно стало катализатором или ингибитором социально-экономических процессов? Есть пара предложений о столыпинской аграрной реформе, но практически ничего – о революции 1905-1907 гг.

Историографический очерк носит весьма стандартный для отечественных научных работ характер. Это привычная смесь слегка аннотированных библиографических данных. Причем некоторые комплименты автора имеют весьма сомнительный характер. Например: «Вялікай колькасцю прыведзеннага статыстычнага матэрыяла і грунтоўнасцю для сучаснага ёй этапу развіцця айчыннай гістарыяграфіі вызначаецца калектыўная манаграфія «Экономика Белоруссии в эпоху империализма» (11). В тексте встречаются и неоднократные ссылки на эту работ более чем полувековой давности.

Однако стоило отметить, что, сразу после издания, эта книга встретила весьма суровую и в целом убедительную критику, которая, в отличие от самой монографии, не утратила свое актуальности и по сей день (Гиндин, Иванов, 1965). В частности, вывод ее критиков о том, что в конечном результате авторы коллективного труда «практически упустили почти все то, что характеризовало своеобразие Белоруссии, а вместе с тем неравномерность развития всего российского капитализма» (Гиндин, Иванов, 1965: 131). Так что в выборе авторитетов я бы посоветовал автору быть осторожнее.

Недостаточно, как нам представляется, указать на то, что «І. Кавальченка і Л. Бародкін з дапамогай метадаў шматмернага статыстычнага аналізу вызначылі месца беларускіх губерняў у аграрнай і прамысловай тыпалогіях еўрапейскай часткі Расійскай імперыі» (22), при этом Виленская губерния оказалась в отрыве от остальных белорусских губерний, в одной группе с Уфимской, Пермской, Тульской и Астраханской (54-55). Следовало бы хоть как-то обосновать это весьма экзотическое место – что общего у Вильни с Астраханью, и пояснить позицию самого автора – согласен ли он с такой оценкой или нет? Мы, например, думаем, что выводы, достигнутые в результате использования исключительно количественных методов, не стоит абсолютизировать, и итоговые исторические рейтинги белорусских губерний, полученные с их помощью, не всегда убедительны.

Любой текст – это конструкция, но для того, чтобы она была устойчивой, ее части не должны противоречить друг другу, и, тем более – опровергать друг друга. К сожалению, автору далеко не всегда удалось придерживаться этого правила. В книге немало внутренних, смысловых несоответствий. Читаем в том же историографическом очерке: «На сучасным этапе сацыяльная гісторыя адносіцца да ліку нямногіх разделаў гісторыі Беларусі, дзе не адбылося адмаўлення ад здабыткаў даследчыкаў мінулага, спроб рэвалюцыйна перагледзець тэаретычныя падыходы да асенсавання ранейшых працэсаў. У апошняе дзесяцігоддзе ў айчынай гістарыяграфіі адбываюцца спробы пошуку новых метадалагічных падыходаў, выкарыстання мадэрнізацыйнай парадыгмы для аналізу трансфармацыі беларускага грамадства» (17).

Чему верить? На «современном этапе» автор отказа от старого не нашел. В «последнее десятилетие» обнаружил поиск нового. В конце концов, к кому он сам себя относит: к традиционалистам или к революционерам?

В целом понятны те трудности, с которыми столкнулся автор при составлении историографического обзора. При столь обширной теме, избранной в качестве исследовательской работы, приходится перечислять все, что имеет отношение к истории Беларуси второй половины XIX – начала ХХ в. Так, может, стоило расставить приоритеты, сказать о том, что действительно представило ценность для реализации авторского замысла? Тогда было бы ясно, где автор идет по пути прямого заимствования, а где – предлагает свою авторскую интерпретацию. Однако это требует определенного авторского мужества. А его, к сожалению, не хватает.

Анализ источников практически сведен до описания статистического материала по периоду. Что, в принципе, для такой темы и логично, и правомерно. Если мы собираемся вести речь об изменении, о какой-то трансформации, то без выстраивания динамических рядов обойтись невозможно. Поэтому остановимся на вопросе о статистике поподробнее.

В заголовке параграфа про источники отмечено – «і праблема іх рэпрэзэнтатыўнасці». Проблема, действительно, есть, и на это указано весьма справедливо. Но вот как ее решает сам автор – про это в параграфе ответа нет. Какие сомнительные статистические данные заново интерпретированы им, что сопоставлено, где найдены ошибки, и как они исправлены – понять невозможно. Более того, в историографическом очерке он упрекает Владимира Кабузана за то, что тот «практычна не заўважае сярод працоўных эмігрантаў беларусаў» (22), зато в соответствующем разделе «Дынаміка колькасці і складу насельніцтва» наоборот, читаем: «У. Кабузан адзначаў, што пераважная частка тых эмігрантаў, якія называлі сябе рускімі, адносіліся да беларусаў, украінцаў і яўрэяў» (139).

Использование статистических данных – весьма коварная вещь. Хотя чаще всего к статистике обращаются, чтобы показать изменчивость процессов, достаточно легко вместо динамики в конечном итоге получить статику. В рецензируемо монографии таким камнем преткновения оказались материалы первой и единственной всероссийской переписи населения 1897 г. Ее ценность сомнению не подлежит, что давно признано исследователями. Но вот ее использование в качестве основного инструмента по измерению социальной трансформации общества, а именно так она фигурирует в книге, на наш взгляд, сомнительно.

Без данных переписи 1897 г. не обходится ни один раздел, почти исключительно на ней основаны и отдельные параграфы. Данные это переписи стали основой 20 из 32 таблиц, помещенных автором в Приложениях, причем в некоторых категориях использованы только они (А – пять таблиц, В – четыре таблицы). При этом как-то упускается из виду, что одна перепись, пусть даже и такая всеобъемлющая, как в 1897 г. – всего лишь моментальный снимок общества. Но мы ведь хотим иметь не фотографию, а кино, не статику, а динамику.

Вся статистика в Приложениях сведена в таблицы. Хотя, если вслед за автором мы ищем изменения, трансформацию, то более убедительно те же данные выглядели бы в виде диаграмм или графиков.

Да, всероссийскую перепись вполне можно было использовать в качестве точки опоры. Но тогда по каждому ее положению выстраивать статистические ряды – как общество подошло к этому показателю, и как он изменился к началу Первой мировой воны. А затем заняться собственно исследовательской работой – дать свое объяснение этому процессу. Но этого не сделано.

В качестве свое основной рабочей теории автор выбрал теорию модернизации (36). С описания ее этапов и пути он и начинает основной текст. В этом параграфе можно прочитать о восстании 1863 г., мерах по ограничению прав на владение земле лицам польского происхождения, правительственной политике по отношению к евреям, но нельзя найти главного, обозначенного в заголовке: тех самых этапов и того самого пути. В конце концов, неплохо было обозначить хотя бы начальную точку рассматриваемой автором трансформации: каким было белорусское общество перед реформами 1860-70-х гг.

И, если эта самая трансформация – переход от традиционного общества к индустриальному, то стоило указать, какое же общество было «традиционным» для Беларуси, общество Речи Посполитой или уже новое, но по-прежнему традиционное, общество Российской империи? Была ли вообще эта смена? Где и когда одна «традиция» сменила другую, что общего и особенного между ними? А, может быть, смена этих традиционных обществ и стала началом модернизационных процессов и той самой социальной трансформации, обнаруженной автором на пол века позднее?

Далее идет раздел об индустриальном развитии. В целом с текстом об индустриализации, с некоторыми оговорками (мнимые промышленные и финансово-кредитные кризисы в Беларуси (53, 54); отсутствие регионов с промышленной специализацией (54) – а как же Сморгонь с ее кожевенной промышленностью, Копысь – с силикатной; противопоставление индустриального запада Беларуси ее недоиндстриализированному востоку (55); утверждение, что в первую очередь ведущую роль в фабричном промышленном производстве завоевала металлообработка (56) – на самом деле, это были текстильные фабрики, а потом и фабрично-заводское производство в лесной промышленности), можно было бы и согласиться.

Но все положительное впечатление портит заключительная фраза параграфа: «Мадэрнізацыя прамысловасці Беларусі ў другой палове ХІХ – пачатку ХХ ст. не прывяла да кардынальных змен у яе структуры» (59). Так, что же, в экономике трансформации не случилось? Или только автору не удалось обнаружить ее последствий?

Параграф 2.4 «Мадэрнізацыя і этнічныя, сацыяльна-культурныя працэсы», несмотря на свое многообещающее название, целиком посвящен проблемам образования и уровню грамотности населения. Тема важная, но зачем же обманывать читателя таким шикарным заголовком и предлагать часть вместо целого?

Собственно говоря, вторым разделом «Мадэрнізацыйныя працесы ў Беларусі» можно было и ограничиться. Все равно автор нигде не говорит о соотношениях понятий трансформация и модернизация, они для него, по сути – синонимы, так что тема, как принято говорить, раскрыта в меру авторских сил и возможностей. Однако далее идет раздел о демографии.

Этот текст обильно удобрен статистическими данными, что, в принципе, верно, и без чего обойтись было нельзя. И, все же, богатый статистический цифровой материал не должен заслонять главного. Если автор считает себя учеником и последователем М.В. Довнар-Запольского, то следовало бы прислушаться к словам учителя об ограниченности «общих средних» для научного анализа (Довнар-Запольский, 1926: 5).

Процессы роста или механического перемещения населения – это еще не социальная трансформация. Поясню свою мысль. Трансформация социума – это изменение отношения социума к социальным процессам. То, что вчера было новым, становится привычным; то, что отвергалось или было под запретом – принимается как обыденное.

Следующий раздел – «Эвалюцыя саслоўных інстытутаў». Здесь, как это ни парадоксально звучит, основную работу за автора проделали царские власти: узаконили и пересчитали все сословия, и автору осталось лишь изложить основы этого законодательства и привести соответствующую статистику.

Собственно говоря, к этому разделу целиком относится и содержание параграфа «Сацыяльная мабільнасць», по воле автора завершающего предыдущий раздел. В нем автор и делает заключение: «сярод сацыяльных дакументальна засведчанымі аказаліся пераважна міжсаслоўныя пераходы, удзельная вага якіх была невысокай і яны датычіліся нязначнай па колькасці групы людзей» (174). То есть, система сословных институтов, ни в империи в целом, ни в ее белорусских губерниях особых изменений не претерпела. Что верно.

Но если это действительно так, то удивительно звучит авторская оценка, завершающая раздел о сословиях: «Завяршыць да канца і хутка рэканструкцыю сацыяльнай арганізацыі беларускага грамадства пад агульнарасійскі стандарт урадавым органам доўгі час не ўдавалася. Выведзеныя з раўнавагі астанкі ранейшай саслоўна-карпаратыўнай сістэмы сталі перашкодай на гэтым шляху. Яны не вельмі ўпісваліся ў новую канструкцыю, надавалі шматлікія спецыфічныя адценні мясцоваму вопыту сацыяльнай арганізацыі, патэнцыяльна былі носьбітамі іншых, альтэрнатыўных шляхоў трансфармацыі беларускага грамадства» (221). Белорусская историческая альтернатива в сословном исполнении, какой она могла быть? Явно новое слово в отечественной гуманистике.

Про раздел о классах буржуазного общества мы уже говорили – крестьянство потеряно. Зато в качестве особых классов, надо так понимать (отдельные параграфы), фигурируют чиновники и интеллигенция.

Что преобладало: сословное или классовое сознание, что было сильнее: сословная или классовая солидарность, как влияла на эти процессы политическая и социокультурная жизнь – осталось без авторской оценки.

И, наконец, Заключение. В нем вполне естественно встретить то, что продекларировано автором во Введении. Только если там оно проходило в качестве гипотез и тезисов, нуждающихся в доказательствах, то теперь предполагается, что задача решена, и нам предлагается ответ. Вот здесь читателя ждет самое большое разочарование. Во Введении читаем, что трансформация ведет к появлению «принципиально новых качеств социальной системы» (3). По воле автора, главным изменением и итогом стала «пралетарызацыя значных слаеў насельніцтва», «рабочы клас аказаў адчувальны ўплыў на трансфармацыйныя працэсы ў беларускім грамадстве ў канцы ХІХ – пачатку ХХ ст.» (266). Всё.

Раньше здесь должно было бы стоять: «Под руководством партии большевиков пролетарии Беларуси готовились к проведению социалистической революции». Теперь автор все оценивает скромнее, цитирую последнее предложение его книги: «У гэты час рабочае пытанне выразна акрэсліваецца як адно з найбольш актуальных ва урадавай палітыцы» (266). Царизм заметил существование белорусских рабочих – вот, по воле автора, и весь итог социальной трансформации Беларуси.

Могла ли монография быть другой? При наличии действительно новаторских авторских подходов – почему бы и нет. Например, куда больший интерес, да и научную значимость, имело бы сравнение белорусских показателей не с общероссийскими, хотя и они важны, а с данными по той самой социальной трансформации у наших ближайших соседей – литовцев, латышей, поляков, украинцев. Что же касается России, то здесь более-менее сопоставимой с Беларусью является ее европейская часть.

Как уже отмечалось, в целом складывается устойчивое впечатление, что монография предназначена для защиты. Все, скажем так, технические ВАКовские требования тщательно соблюдены. Есть, правда, у нашего ВАКа и главное требование: «Докторская диссертация должна быть посвящена разработке нового научного направления или концептуальному развитию одного из актуальных научных направлений и содержать принципиально новые результаты, совокупность которых является крупным достижением в соответствующей отрасли науки. Как правило, данные новые результаты должны быть признанными мировым научным сообществом и обеспечивать приоритет Республики Беларусь в соответствующей отрасли науки, реальный экономический и (или) социальный эффект» (Положения о присуждении…, 2009). Но, к счастью диссертантов, это требование, особенно в гуманитарных науках, в подавляющем большинстве случаев остается ритуальным заклинанием.

И, действительно. В нашем случае «новое научное направление» не является новым даже для Беларуси, авторская концепция остается загадкой, «принципиально новые результаты» не найдены. Признание мировым сообществом? Как минимум – это публикации за рубежом. В библиографии указаны 14 работ автора, причем 12 напечатаны в сборниках и периодике БГУ и одна глава о крестьянстве в учебнике по истории Беларуси, изданном в Германии в 2001 г. Конечно, дома и стены помогают, в родном университете автора, безусловно, знают, но вот о признании за его стенами, тем более признании международном, говорить в таком случае проблематично. Значит и с обеспечением «приоритета Республики Беларусь» тоже проблема.

Замысел автора был грандиозен – дать исторический портрет белорусского общества на протяжении полувека большого ХІХ столетия. Сам, имея с полсотни работ по затронутой в монографии тематике, в том числе и с ключевым словом «модернизация» в заголовке (Киштымов, 2006; Киштымов, 2012; Kishtymov, 2013), достаточно полно осознаю те трудности, с которыми он встретился на своем исследовательском пути.

Что получилось – то получилось. В конце концов, я не знаю ни одного белорусского историка, который рискнул бы, например, описать социальную трансформацию белорусского общества в следующие 50 лет: от Первой мировой войны и до смерти Сталина. Про последующие 50 – вообще молчу. Так что перед нами пример исторического самопожертвования. За это автору и спасибо.

Многозначное и многослойное наполнение таких терминов «трансформация», «модернизация», да и картина «индустриализации» белорусского общества в целом по-прежнему нуждается в своем историческом осмыслении. Историческая мозаика, обильно присутствующая в тексте и приложениях, не создает целостной картины. Дедукция победила индукцию. Нет ни старта – чем же было традиционное общество Беларуси, ни финиша – с чем и к чему оно пришло к началу Первой мировой войны. Рецензируемая монография этот пробел, к сожалению, не заполнила.

Может быть, наличие этих вопросов и проблем – это и к лучшему. Есть над чем подумать всем нам и автору рецензируемой монографии. Надеюсь, в замечаниях и пожеланиях рецензента он найдет конструктив. Есть и свободное историческое поле для других исследователей. Хорошо бы – из нового поколения, чье сознание свободно от университетских курсов застойных времен.

Литература, которая упоминается в рецензии

  1. Гиндин И.Ф., Иванов Л.М (1965). ”О неравномерности развития российского капитализма в начале XX в.”, Вопросы истории, № 9, 125-135.
  2. Довнар-Запольский М.В (1926). “Баланс народного хозяйства в районном масштабе”, Экономическое строительство, № 11-12.
  3. Киштымов. А (2006). “Влияние процессов модернизации на развитие белорусского национального движения. 19 – начало 20 в.”, in Сesty k narodnimu obrozeni: belorusky a cesky model. Sbornik prispevku z konference konane 4. – 6. 7. 2006 v Praze. Praha, 188-211
  4. Киштымов. А (2012). “Процессы модернизации в Беларуси (конец XVIII – начало XX в.): итоги и дискуссионные вопросы”, у Знаки питання в історії України: суспільство між традицією та модернізацією: Збірник матеріалів VIІІ Міжнародної наукової конференції, Ніжин, 5-6 квітня 2012 року / упорядник О.Г. Самойленко. Ніжин: НДУ ім. М. Гоголя, 45-58
  5. Научная деятельность. URL (доступ 22.12.2015): http://www.hist.bsu.by/kafedry/kafedra-istorii-belarusi-novogo-i-novejshego-vremeni/nauchnaya-deyatelnost.html
  6. Побережников И.В (2006). Переход от традиционного к индустриальному обществу: теоретико-методологические проблемы модернизации. Москва.
  7. Положения о присуждении ученых степеней и присвоении ученых званий в Республике Беларусь, 19 ноября 2009 URL (доступ 22.12.2015): http://vak.org.by/index.php?go=Pages&in=view&id=152
  8. Яковенко. Н (2007). Вступ до історіï. Киïв.
  9. Kishtymov. A (2013). “The Construction and Modernisation of Railways in Belorussia/Belarus: Late Nineteenth and Twentieth Centuries” in Eastern European Railways in Transition: Nineteenth to Twenty-first Centuries (eds. Ralf Roth, Johann Wolfgang and Henry Jacolin. Surrey: Ashgate Publishing Limited, 41-68.

Check Also

Registration for the 7th Congress is now open for guests and organisers of public events

We are glad to announce that registration for the 7th International Congress of Belarusian Studies ...

Яндекс.Метрика